Десанка Максимович

Детская косичка в Освенциме

перевод Л.Мартынова

Осень сменяет лето, пятый раз сменяет,

А тонкая, словно ящерка, девочкина косичка

Лежит в Освенцимском музее –

Живет и не умирает.

Мамины пальцы сгорели, но все-таки ясно видно,

Как девочку в путь-дорогу пальцы те собирают,

То они цепенеют, то беспомощно виснут,

И черную ленту предчувствий

В тонкую косу вплетают.

Туго косичка закручена, не расплетется до вечера,

Скупые змейки стелются – мама горько плачет.

Девочка улыбается ласково и доверчиво,

Девочка не понимает, что эти слезы значат.

Вот палачи ледяные – банды их ясно вижу –

Косят людские волосы, мечут в стога большие.

Легкие детские локоны ветер уносит выше,

В грузные копны Десанка Максимович сложены женские косы густые.

Словно шерсть настриженную, словно руно овечье,

В кучи их кто-то сваливает и припинает ногами.

Вижу – пылают яростью большие глаза человечьи,

Вижу старух испуганных рядом со стариками.

То, что словами не выскажешь, тоже вижу ясно:

Пламя пышет из топки и палачей озаряет,

Длинные их лопаты от детской крови красные,

Стылые детские трупы в топку они швыряют.

Вижу седины бедные, все в серебристом инее,

И рядом – как ящерка – тонкую девочкину косичку,

Вижу глазенки детские – большие, синие-синие.

Счастье

перевод А.Ахматовой

Я время по часам не отмечаю,

по ходу солнца не считаю срока,

заря встает – когда Десанка Максимович его встречаю,

и снова ночь, когда он вновь далеко.

И смех не мера счастья. Не хочу я

знать, чье сильней и тягостней томленье.

Есть счастье в грусти: вместе с ним молчу я,

и слышно двух сердец одно биенье.

И мне не жаль ветвей моих весенних,

что будут смыты жизни водопадом.

Пусть молодость уходит легкой тенью:

он, зачарованный, со мною рядом!

Карел Чапек

Поэт

(рассказс незначительными сокращениями

из сборника «Рассказы из одного кармана»)

перевод Т.Аксель

Заурядное происшествие: в четыре часа утра на Жит­ной улице автомобиль сбил с ног пьяную старуху и скрылся, развив бешеную скорость. Молодому поли­цейскому чиновнику д-ру Мейзлику предстояло оты Десанка Максимович­скать это авто. Как известно, молодые полицейские чиновники относятся к делам очень серьезно.

– Гм… – сказал Мейзлик полицейскому номер 141. – Итак, вы увидели в трехстах метрах от вас быстро удалявшийся автомобиль, а на земле – распростертое тело. Что вы прежде всего сделали?

– Прежде всего подбежал к пострадавшей, – начал полицейский, – чтобы оказать ей первую помощь.

– Сначала надо было заметить номер машины, – проворчал Мейзлик, – а потом уже заниматься этой бабой… Впрочем, и я, вероятно, поступил бы так же, – добавил он, почесывая голову карандашом. – Итак, номер машины вы не заметили. Ну, а другие приметы?

– По-моему, – неуверенно сказал полицейский номер 141, – она была темного цвета Десанка Максимович. Не то синяя, не то темно-красная. Из глушителя валил дым, и ничего не было видно.

– О господи! – огорчился Мейзлик. – Ну, как же мне теперь найти машину? Бегать от шофера к шофе­ру и спрашивать: «Это не вы переехали старуху?» Как тут быть, скажите сами, любезнейший?

Полицейский почтительно и равнодушно пожал плечами.



– Осмелюсь доложить, у меня записан один свидетель. Но он тоже ничего не знает. Он ждет рядом в комнате.

– Введите его… Фамилия и местожительство? – машинально обратился Мейзлик к вошедшему, не поднимая взгляда.

– Кралик Ян – студент механического факультета, – отчетливо произнес свидетель.

– Вы были очевидцем того, как сегодня в четыре часа Десанка Максимович утра неизвестная машина сбила Божену Махачкову?

– Да. И я должен заявить, что виноват шофер… Я провожал своего приятеля.

– А кто такой ваш приятель? – снова прервал Мейзлик.

– Поэт Ярослав Нерад, – не без гордости ответил свидетель. – Но от него вы ничего не добьетесь. Пото­му что он… у него…такая поэтическая натура. Когда произошел несчастный случай, он расплакался, как ребенок, и побежал домой… Итак, мы шли по Житной улице: вдруг откуда-то сзади выскочила машина…

– Номер машины?

– Извините, не заметил

– А какого цвета кузов? Кто сидел в машине? Открытая или лимузин?

– Не знаю, – смущенно ответил свидетель. – Цвет, кажется, черный.

Через час Десанка Максимович полицейский номер 141 позвонил у две­рей поэта Ярослава Нерада. Полицейскому нако­нец удалось объяснить Нераду, зачем его вызывают в полицию.

– Вы поэт Ярослав Нерад? – спросил Мейзлик. – Вы были очевидцем того, как неизвестный автомобиль сбил Божену Махачкову? Можете вы сказать, какая это была машина? Открытая, закрытая, цвет, количество пассажиров, номер?

Поэт усиленно размышлял.

– Не знаю, – сказал он. – Я на это не обратил внимания.

– Что же вы вообще заметили, скажите, пожалуй­ста? – иронически осведомился Мейзлик.

– Так, общее настроение. Постойте! – вдруг вскочил поэт. – Ведь я написал об этом стихи, когда пришел домой.

Дома в строю темнели сквозь ажур,

Рассвет уже играл на Десанка Максимович мандолине,

Краснела дева.

В дальний Сингапур

Вы уносились в гоночной машине.

Повержен в пыль надломленный тюльпан.

Умолкла страсть. Безволие… Забвенье.

О шея лебедя!

О грудь!

О барабан и эти палочки –

трагедии знаменье!

– Вот и все, – сказал поэт.

– Извините, что все это значит? – спросил Мейзлик. Как-то из всего этого я не могу установить, что «июля пятнадцатого дня, в четыре часа утра, на Жит­ной улице автомобиль номер такой-то сбил с ног шес­ти­десятилетнюю нищенку Божену Махачкову, быв­шую в нетрезвом виде. Пострадавшая отправлена в городскую больницу и находится в тяжелом состоя­нии». Обо всех этих фактах в Десанка Максимович ваших стихах, насколько я мог заметить, нет ни слова. Да-с.

– Все это внешние факты, сырая действительность, – сказал поэт, теребя себя за нос. – А поэзия – это вну­тренняя реальность. Поэзия – это свободные сюрреа­лис­тические образы, рожденные в подсознании поэта, понимаете? Это те зрительные и слуховые ассоциации, которыми должен проникнуться читатель. И тогда он поймет, – укоризненно закончил Нерад.

– Скажите пожалуйста! – воскликнул Мейзлик. – Ну, ладно, дайте мне этот ваш опус. Спасибо. Итак, что же тут говорится? Гм… «Дома в строю темнели сквозь ажур…» Почему в строю? Объясните-ка это.

– Житная улица, – безмятежно сказал поэт. – Два ряда домов. Понимаете?

– А почему это Десанка Максимович не обозначает Национальный проспект? – скептически осведомился Мейзлик.

– Потому что Национальный проспект не такой прямой, – последовал уверенный ответ.

–Так, дальше: «Рассвет уже играл на мандолине…» Допустим. «Краснела дева…». Извиняюсь, откуда же здесь дева?

– Заря, – лаконично пояснил поэт.

– Ах, прошу прощения. «В дальний Сингапур вы уносились в гоночной машине»?

– Так, видимо, был воспринят мной тот автомобиль, – объяснил поэт.

– Он был гоночный?

– Не знаю. Это лишь значит, что он бешено мчался. Словно спешил на край света.

– Ага, так. В Сингапур, например? Но почему именно в Сингапур, боже мой?

Поэт пожал плечами.

– Не знаю, может быть потому, что там живут малайцы.

– А какое отношение имеют Десанка Максимович к этому малайцы? А?

Поэт замялся.

– Вероятно, машина была коричневого цвета, – за­дум­чиво произнес он. – Что-то коричневое там непре­менно было. Иначе откуда взялся бы Сингапур?

– Так, – сказал Мейзлик. – Другие свидетели гово­рили, что авто было синее, темно-красное и черное. Кому же верить?

– Мне, – сказал поэт. – Мой цвет приятнее для глаза.

– «Повержен в пыль надломленный тюльпан», – читал далее Мейзлик. – «Надломленный тюльпан» – это, стало быть, пьяная побирушка?

– Не мог же я так о ней написать! – с досадой сказал поэт. – Это была женщина, вот и все. Понятно?

– Ага! А это что: «О шея лебедя, о Десанка Максимович грудь, о ба­рабан!» Свободные ассоциации?

– Покажите, – сказал, наклоняясь, поэт. – Гм… «О шея лебедя, о грудь, о барабан и эти палочки…». Что бы все это значило?

– Постойте, – размышлял Нерад. – Что-нибудь под­сказало мне эти образы Скажите, вам не кажется, что двойка похожа на лебединую шею? Взгляните.

И он написал карандашом 2.

– Ага! – уже не без интереса воскликнул Мейзлик. – Ну, а это: «грудь»?

– Да ведь это цифра три, она состоит из двух округлостей, не так ли?

– Остаются барабан и палочки! – взволнованно воскликнул полицейский чиновник.

– Барабан и палочки… – размышлял Нерад. – Барабан и палочки… Наверно, это пятерка, а? Смо­три­те, – он написал цифру Десанка Максимович 5. – Нижний кружок словно барабан, а над ним палочки.

– Так, – сказал Мейзлик, выписывая на листке цифру 235. – Вы уверены, что номер авто был двести тридцать пять?

– Номер? Я не заметил никакого номера, – реши­тельно возразил Нерад. – Но что-то такое там было, иначе бы я так не написал. По-моему, это самое удачное место? Как вы думаете?

Через два дня Мейзлик зашел к Нераду.

– Я на минутку, – сказал Мейзлик. – Зашел только сказать вам, что это действительно было авто номер двести тридцать пять.

– Какое авто? – изумился поэт.

– «О шея лебедя, о грудь, о барабан и эти палочки!» – одним духом выпалил Мейзлик. – И Десанка Максимович насчет Сингапура правильно. Авто было коричневое.

– Ага! – вспомнил поэт. – Вот видите, что значит внутренняя реальность. Хотите, я прочту вам два-три моих стихотворения? Теперь-то вы их поймете.

– В другой раз! – поспешил ответить полицейский чиновник. – Когда у меня опять будет такой случай, ладно?


documentasbonpp.html
documentasbouzx.html
documentasbpckf.html
documentasbpjun.html
documentasbprev.html
Документ Десанка Максимович